Зильберштейны (по мотивам рисунков в записной книжке)

Это - господин Зильберштейн. Он работает судьёй. Вообще-то, он – еврей, поэтому так странно выглядит. Его зовут Яша. У него был брат, Абрам - он попал в сумасшедший дом.

- Ева вышла замуж за Адама по расчёту, - когда-то рассказывал дядя Абрам, - Это был чистый расчёт! Там и не пахло любовью – уж я-то это точно знаю! Они попервой даже и не жили вместе как муж и жена! Затем они завели детей, и эти дети, вы только себе представьте, между собой переженились! Каково же было разочарование Адама и Евы! Такой грех и - выпал на долю именно их детей!
- Но Абрам, как ты можешь говорить такие вещи! – отвечала мама Роза, не отрываясь от раскладывания пасьянса.
- Мама, я могу говорить такие вещи. Мне дал разрешение сам Господь, сделав меня немножко не таким как все.
- Абрам, ты сошёл с ума, если говоришь такие вещи!
- А кто против, мама? – отвечал Абрам.

Жена Яши - Ева. В её глазах всегда поразительная грусть, а в позах – удивительное спокойствие.

Их сын - Веня. Ему - пятнадцать. Ребёнок, а уже совершенно потерянный, без намёка на будущую полезность.

Эмма – их дочь.

А это - старая кошка. Её тоже зовут Эммой. Прежде, когда у Зильберштейнов ещё не было дочери, они обзавелись кошкой и дали ей бережёное имя. Дочь Эмма любит кружиться и танцевать – одним словом, ничего от родителей.

С детьми у Зильберштейнов вышла незадача. По этому поводу они нередко грустили у камина. И присутствие детей помехой им не было – даже наоборот.

- Эх, Ева, Ева. Ты знаешь причину моей грусти! - говорил пожилой Зильберштейн. Ева бросала взгляд на детей, и вздыхала.

По расчёту отца, Веня должен был вырасти банкиром. Но Веня вырос никем. У него не было задатков дельца и, как утверждал отец, не было даже намёка на характер.

- Когда я смотрю на него, - говаривал господин Зильберштейн, - Мне кажется, что смотрю сквозь оконное стекло. Он как будто из сахарной ваты сделан – только и умеет улыбаться. И сказать ему вечно нечего.
- Веня! Веня! Подойди к папе, - привычно звала Ева.
- Да, папа?
- Ответь, тебе есть что сказать мне?
- Нет, папа, мне нечего тебе сказать.
- Вот видишь, Ева, насколько я прав!

Эмма тоже разочаровала ожидания Зильберштейнов. Она была такой же бесполезной, как и её брат.
- Не своди меня с ума, Эмма! Сколько можно кружиться! – кричал раздражённый Зильберштейн, - Она добьётся, что папу заберут в сумасшедший дом!
- Папочка, папочка, я играю, как будто попала в водоворот! Я тону!
- Что за глупости, Эмма! Сколько тебе лет!
- Двенадцать.
- Как?! Уже двенадцать?! – говорил Зильберштейн и хватался за голову.

- Эмма, ты – дурочка! Признай это, и я тебя зауважаю! – сказал сестре Веня, так чтобы не услышали родители.
- Отстань от меня! - отвечала Эмма, пытаясь убежать. Но её удерживала рука брата.
- Не найдёшь в мире справедливости, - шептал он ей на ухо, - Пока не станешь справедлив сам к себе. Так говорил дядя Абрам. А ведь он считался самым умным в нашем роду. Потом его нашли полуживым в ванной, полной крови!

- Это так обидно, - думал вслух Яша, - За что этот проклятый жадный Бог дал мне таких детей?! Я всегда был примерным евреем, а тут - такой позор!
- Я и сама потихонечку схожу с ума, - отвечала Ева.
- Разве для этого я работал день и ночь?! - спрашивал Зильберштейн и на глазах его наворачивались слёзы.
- Пожалей свои нервы, Яша, - отвечала жена, и клала руку на его плечо.

Раньше в свободное время Зильберштейн ремонтировал часы – этому ремеслу он выучился у своего отца. Яше нравились маленькие колёсики и пружинки внутри часовых механизмов. Он любил кропотливую работу. Но с тех пор как подросли дети, к часам он не притрагивался.
- Знаешь, почему я возненавидел часы? – спрашивал он жену перед сном, и, не дождавшись ответа, продолжал, - Потому что, когда я рассматриваю крошечные детали, я думаю: этот моховик - мой отец Исаак, а это – моя мать Роза; эта пружинка сломалась – это наш бедный Абрам; вот эта стрелка – это я; здесь же - дедушка Хаим, твой братец Додик, Натан, Мотя, а это – моя Ева… Но я не вижу там своих детей, понимаешь, Ева? Их там совершенно не видно!

И Ева сочувственно качала головой.
«Опять дядю Ицхака забыл вспомнить», думала она, «Чем ему насолил дядя Ицхак?»

Я – Зильберштейн, - продолжал Яша, – Я – Зильберштейн! Всё во мне от Зильберштейнов! Лицо, ум, душа…
- Всё, кроме детей! – подсказывала Ева.
- Вот это-то меня и убивает! – заключал Зильберштейн, переворачивался на бок и вскоре засыпал.

- Единственное чудо, которое явил Господь со времён пришествия Христа – это талант еврейского народа, - говорил дядя Абрам пока на него надевали смирительную рубашку, - И это особенно смешно именно в этот день, мама!

Собравшись на крыльце, члены семьи молча наблюдали за отъезжающей каретой скорой помощи. Стояла ночь, вокруг фонаря роились мошки.

Март 2006 г.